— Ну ты сравнил. Одно дело — копаться в вещдоках, и совсем другое — залезать в душу маньяку.

— А то ты не залезаешь.

— Бывает, залезаю, — согласилась я. — Только избирательно. Я вот насильников не люблю, и с ними у меня контакта не бывает.

— А как же? — он с недоумением уставился на меня.

— А вот так. Расследую дело, и все. Назначаю экспертизы, предъявляю обвинение, подшиваю в корочку…

— И по душам не разговариваешь? — Не-а. Мне их душа неинтересна. Синцов пожал плечами. По его лицу было видно, что мыслями он погружен в своего маньяка — как там он.

— Ведь если знаешь, что он сотворил, возникает только одно желание, удушить его медленно и печально, — продолжала я. Если честно, я тогда устала после выезда, и у меня просто было плохое настроение. — А ты с ним сюсюкаешься…

— Да, — как-то неуверенно согласился Синцов. — Хочется удушить. Но потом. А сначала я про это забываю, одно только помню: что он мне должен все рассказать.

— А что этот, плюгавый, с мокрым ухом, сделал? — вскользь поинтересовалась я.

— Что? — рассеянно повторил Синцов. — Да трех девчонок убил. И закопал. Двух мы нашли, а где третья, пока не знаем. Но он скажет…

В конце концов так оно и вышло; но это уже совсем другая история.

А в этот раз Синцов взволнованно меня расспрашивал, сочувствовал, негодовал, а сам уже нетерпеливо косился в сторону лестницы, ведущей к отделу уголовного розыска, где наши опера трудились над задержанным. Наконец он почувствовал, что приличия соблюдены, и приплясывая, понесся по лестнице на третий этаж.

— Дорвался, — задумчиво произнес ему вслед Горчаков.

Я поддакнула. Начальник РУВД уже намекнул мне, что от меня тоже потребуется заявление, и я в уме прокручивала правовые определения деяния задержанного. Получалось не очень утешительно: мне уже было известно, что никаких предметов, изъятых из гражданского оборота, при нем не нашли.